Во время окружения Киева я попал в плен. Вместе с группой пленных меня отправили на фаянсовую фабрику в Чехословакии. Там я работал довольно долго - пока не стали наступать наши. Тогда фашистам был отдан приказ: всех пленных загнать в Альпы и расстрелять. И нас без отдыха погнали вперед.
Мы с другом решили бежать. Выбежали из колонны и спрятались в лесу. Целый день отсиживались. Дождь, холод, хочется есть. Наконец добрались до деревни, где была чехословацкая армия.
Нам предлагали пойти к ним. Я отказался. Мне говорят: "Куда ты спешишь, еще насидишься в лагерях". Но я не поверил и решил отправиться в Россию. Меня привезли в офицерский лагерь военнопленных в Бауцене. Оттуда нас повезли в СССР. Когда мы проезжали через Польшу, то выходили на остановках и танцевали от радости, что возвращаемся домой. Поляки тоже предлагали мне остаться у них, но я отказывался. Я считал, что ни в чем не виноват, и поэтому мне незачем прятаться. Я ведь за войну не убил ни одного человека.
Когда мы приехали в Россию, нас выгнали из вагонов, окружили автоматами:"Ну вы, изменники Родины, становись". Построились. Дождь, слякоть, грязь. "Вещи положить, пять шагов вперед". Нас построили в колонны и повели. Можно было идти по дороге, но нас потащили по болотам. Жуть что было. Некоторые пытались бежать, но почти никому не удалось. По ночам будили и заставляли писать автобиографии: "Рассказывай о том, как ты сдался немцам и сотрудничал с ними". Целыми составами людей отправляли в Магадан.
Через некоторое время должна была приехать американская комиссия по военнопленным. За одну ночь нас эвакуировали, а место, где стояли наши бараки, вспахали. Американцы приехали, но уже ничего не было.
Я начал писать в разные инстанции просьбы о подтверждении моего воинского звания и принадлежности. В конце концов это подтверждение пришло. Мне вернули документы и отпустили. Война для меня закончилась".
"Свет Евангелия", №19(31), 7 мая 1995 г.

В 45-м году окончилась война, многие наши офицеры вернулись в Россию, но кто-то должен был остаться.
В 1946 году в Гданьске собрали всех советских офицеров, служивших в польской армии. Нас было много, но у нас не было ни одного документа на русском языке. По всем документами мы были поляками. Нам сказали: "Существует договоренность с советским правительством, что вы останетесь здесь".
Однако к тому времени моя жена уже уехала в Россию. Поэтому я стал добиваться возвращения и в конце концов его получил. Через год после окончания войны я наконец вернулся домой".
"Свет Евангелия", №19(31), 7 мая 1995 г.

В 1943 году фабрику и нас вместе с ней переместили сначала в Нидицу, а затем на запад, в Германию. На всю жизнь я запомнила трехэтажные голые нары, голод, холод, сырость, вшей и чесотку.
На работу нас водили охранники с собаками. Всей одежды была грубая полосатая роба. На ней - желтый лоскут с синей буквой "Р" и номер - 84. Так было до 18 января 1945 года.
В этот день во время жуткой бомбежки мне и еще трем девушкам удалось убежать из барака и выбраться из разрушенного Гамбурга. Мы решили идти домой (а дом находился в 800 километрах!). Неделями пробирались лесными тропами, ели что попало: сырые овощи, мох, хвою. Фронт переходили в Померании, под пулями. Двое из нас погибли совсем близко от дома.
В начале мая добралась в Дзялдово. Мой дом был разрушен, родных угнали в Германию. Я поехала их искать, но не нашла. Осталась в Трептове и получила работу за еду в воинской части. Шила одежду для уланов. Вскоре получила там маленькую квартирку, а в августе я познакомилась с моим будущим мужем капитаном Борисом Долговым"...
"Свет Евангелия", №19(31), 7 мая 1995 г.

Я не представляла себе, что такое война. И только 16 октября, когда я вышла на улицу, мной овладел ужасный страх. Шла вся Москва. Все куда-то двигались. Кто с нагруженными детскими колясками, кто с какими-то тачками, кто с пустыми руками, - вся Москва. "Куда вы идете?" Никто не знал.
Уехать на поезде уже никто не мог, потому что все поезда были заняты эвакуацией предприятий... Я осталась в Москве. Бежать мне было некуда, не к кому и не с кем. Женщина, которая меня воспитывала, сказала, что мы никуда не поедем. Она села около печки и начала сжигать какие-то книги и документы. И потом, когда я хотела выяснить что-то о своей семье, я не смогла ничего узнать - не осталось никаких документов.
Через несколько месяцев всех оставшихся в Москве студентов-медиков собрали в первый мединститут для продолжения образования. Условия были ужасные, было так холодно, что во время занятий по анатомии трупы примерзали к столам.
Стипендия была нищенская, и, чтобы студенты не умерли от голода, всем выдавались карточки "р4" - нас приравнивали к служащим. Эта карточка давала право получить обед, который состоял из крапивных щей и картофельных котлет с грибной подливкой. Каждый день одно и то же, но это была горячая и, как нам казалось, великолепнейшая пища.
Так мы проучились до весны. Потом нам сказали, что занятия прекращены и студенты поголовно выезжают на дровозаготовки в Дмитровский район. Все мы были патриотами и никому даже в голову
не пришло, что можно по каким-либо причинам отказаться. Три месяца мы были на дровозаготовках. Пилили деревья, срубали сучки и складывали дрова в поленницы.
Потом приходил безумно злой человек, матершинник, измерял эти поленницы и только потом, если мы выполнили норму, выдавал мизерный паек: крупу и подсолнечное масло.
Мы были постоянно голодны. Когда приходили на вырубку, то перед тем, как начать работу, мы садились на поляне и составляли "меню". Каждая мечтала о том, что бы она приготовила сегодня. Потом мы начинали выбирать вшей - их было немилосердное количество. Потом кто-то с соседней вырубки кричал: "идет, идет" и мы скорее хватали свои пилы и начинали работать.
Жили мы у женщины, у которой было четверо маленьких детей. Ее муж ушел на фронт и помощи ждать было не от кого. Каждую ночь она ходила на колхозное поле и собирала картошку. Потом из этой картошки она делала так называемую "дрочену" - я это очень хорошо помню - и кормила ею детей. Самый маленький - грудной ребенок - умер у нас на глазах: молока не было, а картошку он есть не мог.
Война, слава Богу, закончилась. Я не развалилась, хотя и стала инвалидом. И несмотря ни на что, все были патриотами. Мы любили свою страну, обожали эту власть, понятия не имея о том, что есть что-то другое...
А из моего школьного класса, "10а", где училось 25 парней, вернулся с войны только один.
"Свет Евангелия", №19(31), 7 мая 1995 г.

Когда устраивались облавы, чтобы угонять людей в Германию, мы прятались в погребе, а дядя посыпал пол табаком, чтобы собаки не учуяли. И каждый раз все обходилось благополучно.
А перед самым приходом наших мне приснился сон, что Матерь Божия с Младенцем на руках летела над ельничком. Она не сказала мне ничего, а только кивнула головой. А через несколько дней из-за этого ельничка пришли наши...».
"Свет Евангелия", №19(31), 7 мая 1995 г.

Когда в Москву приехал один мой приятель, воевавший на фронте, он сказал: "Да у вас в Москве страшнее, чем у нас на фронте". В самые критические моменты меня спасала только вера. Кажется, что уже все, конец, смерть, но Бог помогал мне».

"Свет Евангелия", №19(31), 7 мая 1995 г.

Закончив краткосрочные курсы авиамехаников, молодой солдат прибыл на один из военных аэродромов и честно прошел трудный воинский путь вплоть до Дня Победы, которую он встретил в Румынии. Спустя два года демобилизовался, вернулся в свой родной город, устроился на работу - шофером при храме св. Людовика. А еще через три года (опять был июль, сияло солнце, люди радовались мирной жизни, в Москве вовсю шло строительство "высоток" и тех монументальных домов, которые ныне именуют "сталинскими") его арестовали . За то, что работал в храме, за то, что верил в Бога и не пожелал от своей веры отречься.
О том, как сложилась его дальнейшая судьба, Петр Иванович рассказал своему старому другу (вместе ходили в юности на мессы, прислуживали священникам), с которым случайно встретился в Твери спустя сорок лет. А еще через несколько лет Петр с женой Зинаидой смог наконец вернуться в родной город - Москву. Здесь мы и познакомились - благодаря прихожанке церкви Непорочного Зачатия Пресвятой Девы Марии Леокадии Березе (ее воспоминания опубликованы недавно в нашей газете). Я попросила Петра Ивановича также поделиться с читателями своими воспоминаниями. Он согласился - и вскоре вручил мне несколько страниц, исписанных красивым четким почерком.
Вот этот правдивый, не приукрашенный никаким журналистским вымыслом, лишь немного сокращенный рассказ.

Свою жизнь, связанную с Богом, я могу разделить на следующие этапы: школа; служба в армии (война 1941-1945 г.г. и последующие два года); работа в церкви св. Людовика; тюрьма и лагерь (1950-1957 г.г.) и остальная жизнь - на свободе.
Школа
Моя мама была глубоко верующей и активно участвовала в жизни Церкви. Когда был закрыт костел в Туле, где мы жили, она решила переехать в Москву, где еще были открыты храмы св. Петра и Павла, св. Людовика и церковь Непорочного Зачатия Пресвятой Девы Марии. Так в 1933 году мы поселились в столице.
Я поступил в 4-й класс московской школы. Очень хорошо помню, как однажды наша учительница заговорила с нами о Боге. Она сказала примерно так: "Вот, наши летчики поднялись на высоту три километра и никакого Бога там не видели!" Все дружно молчали. Никто не задавал никаких вопросов. Дома я рассказал об этом, и мама сказала:"А ты спроси учительницу, откуда взялась курица". Я так и сделал. Она обратилась с моим вопросом к классу. Все, конечно. Закричали:"Из яйца!" Тогда я спросил:"А откуда взялось яйцо?" "Из курицы! Учительница засмеялась и назвала меня дураком. Все засмеялись тоже. А я понял, что никто из них просто не хочет задуматься над тем, над чем учили размышлять меня мои родители и священники в церкви.
Мы часто ходили в храм св. Петра и Павла, где мама пела в хоре, а я нередко прислуживал отцу Михаилу Цакулю, которого очень любил, как и все прихожане. Наш священник был очень добрым, особенно к нам, детям. Нас в алтаре тогда было три пары, и самая почетная была первая, подававшая вино и воду. Мы все были одеты очень красиво, в белые комжи и красные пелерины. После службы нам давали конфеты.
Так продолжалось до 1936 года, когда начались аресты. Исчез отец Цакуль. Кое-кто из прихожан боялся даже приходить в церковь. Мама не боялась. И пришла ее очередь - ее арестовали в 1938-м. Осудили на пять лет "за антисоветскую агитацию". Родственники написали жалобу, и через два года маму освободили.
После закрытия храма св. Петра и Павла многие прихожане стали ходить в церковь св. Людовика, где служил отец Леопольд Браун. Смелый, энергичный, добрый и отзывчивый. Я познакомился с ним и продолжал прислуживать во время мессы, хотя понимал, что это небезопасно. Аресты продолжались, борьба против церкви и религии шла все более открыто.
Однажды в школу, где я учился уже в восьмом классе, приехали трое. Директор вызвала меня с урока и представила этих людей как комсомольских вожаков (хотя я к комсомолу не имел никакого отношения). После недолгой беседы, во время которой они убедились, что я верующий, католик, мне предложили поехать в антирелигиозный музей, который находился в помещении закрытой церкви на Камаевской улице.
Для меня специально пригласили экскурсовода, и тот стал показывать всевозможные человеческие кости и орудия пыток, которыми якобы пользовалась Церковь. Лекция продолжалась недолго. После чего "дяди" спросили:"Ну, понял теперь, с кем связался?" Спрашивали трижды. Я молчал. Меня отпустили, предупредив, чтобы я ничего не говорил родителям и перестал ходить в церковь, т. к. "этот ваш священник - шпион".
Я был тогда совсем юным, но пришел к твердому выводу, что истина, а это Бог, сильнее любого пропагандиста, тем более стоящего на таком уровне.
Как-то позже, уже в лагере, мне попалась книжка "Записки и лекции Ч. Дарвина". Его однажды спросили:"А вы-то верите в Бога?" Он ответил:"Это мое личное дело". Но разве в школе нам говорили об этом? Мы изучали дарвинизм, нам внушали, что человек произошел от обезьяны... Но сам Дарвин не был столь примитивным "дарвинистом".
Служба в армии
В июле 1941 года я был призван в армию. Моя связь с Церковью продолжалась через мою маму. Она писала мне о том, как проходят службы. Я просил ее молиться за меня и моих товарищей.
Провожая меня на войну, отец Леопольд сказал, что будет молиться за меня. И добавил:"Помни. Если победят немцы, всем нам будет очень плохо. Режим, который они установили в Германии, еще страшнее коммунистического, установленного в России".
Наш священник был патриотом России, он любил эту страну, своих прихожан. Знаю, что во время войны он помогал продуктами прихожанам. И, конечно же, не был никаким шпионом - спустя много лет КГБ признало это официально.
Первое чудо со мной произошло в 1942 году. Я решил поступить в летную школу (в то время я служил на Кавказе). Немцы уже были на подступах к нему. Нашей армии срочно требовалось готовить летчиков, и меня направили в Тбилиси. Однако я не прошел медицинскую комиссию (зрение оказалось ниже нормы) и вернулся обратно в часть. Мне было очень досадно... Но вот что произошло с этой летной школой: буквально через месяц ее расформировали, всех курсантов поставили "под ружье" и бросили на защиту Кавказа, в самое пекло - на перевал. Почти все они там и погибли... А я до сих пор удивляюсь: как же это меня врачи забраковали? Зрение у меня до сих пор хорошее, причем оба глаза видят одинаково. Были еще и другие случаи, спасшие мне жизнь. Все это я отношу к Божественному Провидению.
В конце войны я был послан в командировку в Румынию, в маленький городок Галац, где находились мастерские по переоборудованию наших самолетов из одноместных в двухместные. Я должен был следить за этой работой. Почему именно я? Специалистов в нашей части было не менее полусотни, и я не был самым опытным. Однако так случилось, и вот - новое чудо: в Галаце я нашел католический собор, уцелевший после всех бомбежек и артобстрелов. Действующий. Я подошел к священнику, исповедовался и принял святое причастие. Пять лет, в течение всей войны у меня не было такой возможности. Какое счастье я испытал тогда, трудно передать словами.
А для местных жителей появление в церкви русского солдата, в форме, было полнейшей неожиданностью. Такого здесь никто не мог припомнить. "Значит, в красной России есть католики, и они даже воюют на фронте?" - спрашивали меня те, кто хоть немного говорил по-русски.
"Конечно, ведь я такой же гражданин своей страны, как и все,"- отвечал я.
Священник оказал мне честь, пригласив в свой дом на обед. А потом мне предложили посетить женский католический монастырь, - должно быть, чтобы и монахини могли посмотреть на русского солдата-католика, который верит в Бога и не боится открыто ходить в храм. Та поездка в Галац до сих пор в моей памяти. Я вспоминал этот город, и церковь, и доброго священника, и тихих монхинь в самые тяжелые дни своей жизни, в лагере и тюрьме, и мне казалось, что это было Божиим напутствием, благословением перед испытаниями, которые должны были вскоре на меня обрушиться. Разве же не было и это чудом, даром свыше? Господь послал мне эту радость, священник отпустил мне грехи, я вернулся домой живым и невредимым... Но дома мне суждено было пробыть недолго.
Работа в храме
...Конечно же, вернувшись в Москву, я продолжал ходить в церковь св. Людовика, где в то время священниками были отец Антонио Лаберж (американец) и отец Жан Тома (француз). У них работал шофером (и одновременно прислуживал во время мессы как министрант) мой ровесник по имени Леня. Через некоторое время он перешел на другую работу, а мне предложил занять его место. Отец Антонио не возражал, я поступил на шоферские курсы и через шесть месяцев уже работал шофером при храме, продолжая участвовать и в богослужениях.
Оба священника пользовались большим авторитетом не только у прихожан, но и у всего иностранного дипломатического корпуса. Их часто приглашали на различные приемы. Кое-кому это показалось весьма подозрительным, и была даже выпущена книжонка английского журналиста Ральфа Паркера (думаю, что по заказу КГБ) "Заговор против мира", в которой описывались все визиты наших священников, и все это совершенно бездоказательно сводилось к "заговору империалистов против мира". "Холодная война" уже началась, и вскоре ее ледяные ветры стали ощущаться и нашим приходом.
Первыми жертвами стали мать и дочь - мадам Отт и Алиса. Они поддерживали строгий порядок в церкви, были настоящими католичками, преданными Богу, за что и оказались в немилости у КГБ, точнее, МГБ. Обе были арестованы. Затем был отстранен от службы отец Тома. Ему пришлось передать ключи от храма вновь прибывшему священнику - отцу Бутеровичу. Я присутствовал при этом. Отцу Тома разрешили отслужить последнюю мессу. Помню, у меня появилось ощущение, что и для меня это - одна из последних месс.
И действительно, вскоре меня арестовали.
Тюрьма
К переменам в своей жизни я был готов заранее. У меня было предчувствие на этот счет. Поэтому я не был женат. Несколько раз мне снился сон о моем аресте, и 8 июля 1950 года этот сон, увы, сбылся.
Ночью приехали трое, предъявили ордер на обыск и арест, надели на меня наручники. У меня это вызвало не испуг, а какое-то мальчишеское любопытство: ведь до сих пор подобное я видел только в кино да читал в детективах.
Меня привезли на Лубянку и посадили в бокс, в котором можно было только стоять или сидеть. Через три дня после такой "подготовки", ночью, вызвали на допрос. И первым делом я спросил у молодого следователя, какое сегодня число. Он поинтересовался:"А зачем тебе?" Я объяснил, что назавтра у меня назначено свидание с девушкой. Он усмехнулся:"Ничего, успеешь." И я успокоился. До чего же я был наивен! И больше всего в те первые дни переживал именно из-за того, что не смог прийти на свидание, заставил ее понапрасну ждать... По натуре я пунктуален и привык всегда выполнять свои обещания... На условленное место я все же пришел - но спустя семь лет, после лагеря. Конечно, она меня не дождалась. У нее уже к тому времени были дети...
А про тюрьму особо рассказывать не буду: многими уже до меня рассказано - и про одиночные камеры с ярчайшим освещением, и про ночные допросы, и про пытку бессонницей, когда давали спать только по часу в сутки, а бывало и так, что по трое суток не давали спать вообще. В таком состоянии, когда тебя допрашивают, отвечаешь "да", будучи совершенно невменяемым. Периодически сиденье в подвале заменялось пребыванием в "стакане", где температура даже летнюю жару не поднималась выше 5-10 градусов, а ты проводил там 2-3 часа, раздетый до трусов.
Зато, выйдя оттуда, я чувствовал какой-то особый прилив сил для молитвы. И я молился. И много размышлял о Боге. И даже со следователем пытался вести разговор о вере, религии, о том, как много значат они для человека.
Помню, как однажды меня вызвали на допрос. И рядом со следователем я увидел трех незнакомцев. Они стали расспрашивать меня о моих религиозных убеждениях. Пытались даже начать что-то вроде дискуссии. Но было очевидно, что они и понятия не имеют о предмете спора."Вы были в нашем храме?"- спросил я у них. "Нет, а что нам там делать! " "А Евангелие читали?" "Еще чего!" "А вот я изучал в армии "Историю ВКП(б)" и готов с вами об этом поговорить". Они удивились, а я продолжил:"Но как же вы хотите говорить со мной о моей вере, если даже не читали Библию и никогда не были на проповеди!" "Да, он прав,- сказал один из них, - пойдем почитаем". - и со смехом ушли.
А я еще два месяца пробыл в общей камере, где кого только не было: кто-то хотел уехать за рубеж, кто-то выписывал технический журнал из Англии, другой читал журнал "Америка" и т.д. В основном, это были люди интеллигентные, и мне с ними было интересно. Не хвастаясь, могу сказать, что духом я не падал и все происходящее воспринимал как испытание, ниспосланное мне Богом. Из камеры я порой слышал звон колоколов нашего костела, и как-то даже сказал об этом следователю - вот, мол, и здесь есть радость для верующего.
А спустя немного времени произошел случай, который тоже можно назвать из ряда вон выходящим. Почти что чудом: следователь вызвал меня не в тот кабинет, где допрашивал обычно, а в другой, окна которого выходили прямо на фасад храма св. Людовика. Было воскресенье, и я мог видеть, как люди шли на службу, а потом выходили из церкви. Я как бы присутствовал там, мысленно воспроизводя все моменты праздничного богослужения. И все это время следователь молчал, глядя мимо меня куда-то в сторону. Он не задавал мне никаких вопросов. Он, очевидно, специально дал мне эту сказочную возможность пережить радость от общения с Богом. В такой близости от Его храма...
Много лет спустя я узнал, что этот же человек вел дело и моей матери - она тогда была вновь арестована. Но мне он об этом даже не обмолвился. Находились мы в разных лагерях и много лет ничего не знали друг о друге. Освободилась мама раньше, чем я. И только тогда я получил от нее весточку.
А о следователе этом и она впоследствии отзывалась неплохо. Видимо, что-то теплилось в его душе, если он с таким сочувствием отнесся к моим религиозным настроениям. Кто знает, возможно, втайне от всех он тоже верил в Бога. Что же касается действий "органов" в целом, то они лишь послужили укреплению моей веры
Потом меня перевели в Бутырскую тюрьму, и еще через четыре месяца зачитали приговор Особого совещания, в котором "за связь с агентами американской разведки и антисоветскую агитацию" меня подвергали лишению свободы в исправительно-трудовом лагере строгого режима сроком на 25 лет. Вот здесь я впервые почувствовал, как от страха сжалось и куда-то покатилось вниз сердце. Но тут же словно какой-то голос шепнул:"Нет, этого не может быть! Такого не будет!" И действительно, в лагере я провел "только" семь лет.
Лагерь
Наш эшелон прибыл в Караганду. Нас построили в колонну по пять человек. Впереди шли женщины с гордой осанкой, высоко поднятой головой. Это были литовки, латышки, эстонки, польки, русские. Среди них было очень много католичек.
В бараках, куда нас привели, находились заключенные - уголовники. Большинство из них получили по 15 лет каторжных работ (добывали камень в карьере) за убийства и другие тяжкие преступления. Были и те, кто сотрудничал с немцами во время оккупации.
Мне, как и остальным, выдали лоскуты материи с номером, которые полагалось нашить на шапку, телогрейку (спереди и сзади) и даже штаны. Мой номер был 1Р-575.
Каких только людей не встретишь за колючей проволокой! Но для меня особый интерес представляли люди, пострадавшие за веру. Это были католические священники (в основном, литовцы), а также православные, иеговисты, баптисты. Когда мне было предложено организовать бригаду электромонтажников, я обратился именно к ним. И у нас получился свой дружный коллектив, члены которого доверяли и старались помогать друг другу. Тот, кто получал посылку из дома, обязательно делился ею с остальными. Но главное - мы проводили богослужения. И я еще раз убедился в мужестве и стойкости католических священников, в силе нашей веры.
С самого начала мы приняли единодушное решение, что работать на этот режим, выполнять норму не будем. Некоторое время нам удавалось создавать видимость работы, но вскоре начальство догадалось о саботаже, и бригаду разогнали. Но дружба наша осталась, и когда после своего освобождения я приехал в Литву (из одиннадцати священников, входивших в мою бригаду, половина была литовцев), мои однокашники встретили меня как посла. До сих пор я поддерживаю связь с одним из них (остальные, к сожалению, уже умерли). Я думаю, что слова молитв, страстных проповедей, которые мне довелось услышать от этих беззаветных служителей Бога в бесчеловечных условиях сталинского ГУЛАГа, во многом помогли мне выдержать лишения и сохранить бодрость духа. Да разве мне одному?
...День, когда умер "вождь всех народов и времен", был для нас самым счастливым днем. Потом пришло известие об аресте Берии. После этого я написал кассационную жалобу, и мне снизили срок до десяти лет. Кроме того, я получил возможность ходить на работу без конвоя . Потом прибыла комиссия и стали разбираться с каждым из находившихся в лагере. Вызвали и меня. Спросили: "Вас обвиняют в связи с иностранцами. Это правда?" -"Да". "Кто они были?"-"Католические священники". "Вы верующий?"-"Да". Спрашивающий почему-то очень удивился и переспросил:"Как, даже и сейчас?" Тут уже я посмотрел на него с удивлением. Тогда мне предложили изменить свои убеждения в обмен на немедленное освобождение. Я ответил, что у меня не было и нет причин изменять свои убеждения, отказываться от веры. "Подождите в коридоре",- сказали мне. Ждать пришлось еще год.
В 1957 году я был освобожден, полностью реабилитирован, однако получил разрешение на проживание везде, кроме Москвы и других крупных городов. Знаменитый 101-й километр... Я поселился в Калинине - нынешней Твери. Мой боевой друг меня приютил, помог устроиться на работу. Он познакомил меня и с моей будущей женой, с которой в любви и согласии мы живем уже 40 лет. Вырастили двоих детей, имеем внуков и даже правнука. Все мы ходим в церковь. И каждый день благодарим Господа за то, что он послал нам эту жизнь, в которой много испытаний, но и много счастья. Ведь в ней есть дружба, проверенная в самых тяжелых обстоятельствах, и есть любовь.
Эпилог
Несколько лет назад мне и моей жене была предоставлена возможность поселиться в Москве. Мы получили однокомнатную квартиру в новом доме в Марьино. Но в Твери я бываю часто. Не только потому, что там проживает дочь и внук, но и еще по одной очень веской причине: здесь строится новый католический храм (на месте давно разрушенного и снесенного старого). Уже действует приход: в доме, где когда-то жил настоятель прежнего храма. Мы называем этот дом часовней. Она очень уютная, и с каждым годом в ней все больше прихожан. На праздничные богослужения их собирается до двухсот человек.
Священник отец Ричард приехал в Россию из Австралии. Он с большим уважением и теплотой относится к своей пастве, старается облегчить участь неимущих, которых, увы, в нашей стране так много.
Недавно из далекой Австралии пришла гуманитарная помощь, адресованная тверским католикам - несколько ящиков добротных вещей. Отец Ричард попросил моего совета в том, как лучше распределить эти вещи среди семей верующих. Мне пришлось отправиться за советом к моим московским друзьям - прихожанам церкви Непорочного Зачатия Пресвятой Девы Марии и в московский "Каритас". Ведь очень важно, чтобы хорошее дело - христианский дар зарубежных друзей - не обернулось чьей-то обидой, подозрениями в несправедливости или предвзятости. Думаю, этого не случится.
И еще немного о моем личном "Деле". Недавно я получил возможность ознакомиться с ним. Оно состоит из 126 страниц. В нем есть показания некоторых свидетелей - о моей работе шофером, об участии в богослужениях в храме св. Людовика. Но были там и специальные вкладыши-конверты с надписью "Совершенно секретно". Они оказались пустыми. На приложенном к ним реестре значились номера изъятых из конвертов документов. Думаю, что там были донесения секретных агентов, с чьими показаниями мне не разрешено знакомиться и чьи имена мне не следует знать. Видимо, еще не пришло время для снятия покрова со всех тайн. Но, собственно, я знаю этих людей. Знали их и мадам Отт с дочерью Алисой, и все остальные, арестованные по их наветам. Двое из них уже умерли, а третий... Что ж, я всегда помню мудрые слова самой простой и самой великой из молитв: "...И прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим..."

"СВЕТ ЕВАНГЕЛИЯ", № 44 (195), 29 ноября 1998 г.

Она родилась в Литве, в 1946 г. была арестована как "враг народа" и осуждена по 58-й "политической" статье на 8 лет лагерных работ. Пройдя сибирские и колымские лагеря и не имея разрешения вернуться домой, она осталась жить там, где протекал основной срок ее заключения. Оторванная от родины, живя в атмосфере общественной подозрительности, лишенная возможности открыто исповедовать свою веру, она, тем не менее, сумела передать ее детям. Именно благодаря таким людям, как Вероника Петроните, вера в Бога в нашей стране не умерла окончательно и сохранила способностиь к возрождению. Сегодня под рубрикой "Живая память" мы публикуем рассказ ее дочери Нели Осьминой. Тот, кому он покажется слишком длинным, да остерегается короткой памяти.

Детство
- Когда мы с братом родились, ни церкви не было, ни священника, ничего. То, что в нас заложена вера - это только мамина заслуга. Мы рано без отца остались, воспоминаний о нем практически не было. Мама нас одна воспитывала. Замуж она повторно не вышла, так мы и жили втроем. "Я сама суд, сама прокурор, что хочу, то и делаю," - так она любила повторять. Но надо отдать ей должное - мама не силой брала и никогда нам ничего не навязывала. Допустим, она говорит нам, что перед сном надо обязательно помолиться. А мы заигрались, или еще чем-то занялись, знаете, как дети порой - не до того. Она:"Ну ладно, дозреете еще до этого". И по отношению к другим людям так же нам говорила: "Не верят - и пусть не верят. Но ты никогда ничего не утверждай перед ними, они еще дойдут. Очень плохо, если их беда к этому приведет. Но если они не хотят в радости этого понять - в беде они поймут".
Она понимала, что вокруг много неверующих людей и в какой-то мере боялась, как бы мы не сказали чего лишнего. Я была очень болтлива в детстве, общительна, и мама опасалась говорить при мне о многих вещах. Потом, когда я стала постарше, она уже больше мне рассказывала.
До школы у нас дома никто не заострял внимания на том, есть ли Бог, нет ли. Говорили, что есть - и всё, это было само собой разумеющееся. А когда пошли в школу, там началось... Принимают в пионеры или октябрята и говорят нам: "Бога нет. Если вас будут заставлять родители креститься, не соглашайтесь ни в коем случае!" Раньше же, знаете, такая была политика... Я прихожу домой и говорю: "Мама, а мы - крещеные?". "А как же!" - отвечает она. Но страх тогда еще был сильный, и она добавляла: "Доченька, ты никому об этом не говори. Я сидела, нас могут еще раз за это посадить. Поэтому ты никому ничего не говори. Но знай, что вы с братом крещеные. Из воды." Я спрашиваю: "А как это - из воды?". "Ну, вот, - рассказывает, - мы соберемся, кто знает молитвы наши, возьмем чистую водичку - ее надо брать из родника рано утром, чтобы из него еще никто не черпал, прочитаем молитвы, освятим эту воду и крестим вас со словами: "Крещу тебя во имя Отца, Сына и Святого Духа"
Мы с братом были так крещены. Когда родились мои дети, их так же крестили. Тогда в Магадане не было еще католического прихода. Пришли из роддома, принесли малыша и на третий день покрестили "из воды".
Мама нам часто говорила: "Вы - хоть и из воды, но крещеные и вы не должны быть никакой другой веры, кроме как католической! Избави Боже!" Для нее это было что-то такое страшное, если бы мы вдруг поменяли свою веру... "Доченька, ты должна запомнить раз и навсегда, что мы - католики." И почему-то всегда повторяла: "Мы - не греко-католики, мы - римо-католики". Я все думала - какая разница? До меня это как то не доходило. "Разница небольшая, но есть," - таков был ее ответ.
- То есть понимания того, что Христос один и что православные - тоже христиане, не было?
- Нет. Мать никогда нас так не воспитывала. Хорошо это или плохо - каждый может рассудить по-разному, но я считаю, она правильно делала, хоть это и жестко было с ее стороны по отношению к другой конфессии. Зато такое воспитание укрепило в нас убеждение, что мы - католики и должны держаться этого, что бы ни случилось. Знаете, как нас здесь воспринимали? Тут Православную-то Церковь не признавали, а Католическую и подавно. К нам относились, как к каким-то сектантам или как к ненормальным. Часто такое слышала: "А! Что с нее взять, она же католичка!" - и у виска пальцем покрутят. Но, несмотря ни на что, мы старались достойно нести это звание - католиков.
В детстве мы многого не понимали, и мама, видимо, сама не все могла объяснить, потому что плохо говорила по-русски. Да, мы общались дома на русском языке, папа у нас не литовец был, но мама говорила с сильным акцентом. Молилась она по-литовски, и я слов ее молитвы не понимала. Я могла только знамение крестное сделать, потому что она нам объясняла: "Когда буду креститься - и вы креститесь и повторяйте: во имя Отца, Сына и Святого Духа". Эти слова я знала, а длинные молитвы - нет. Только за мамой все и повторяла. Она на колени - и я на колени, мама прямо стоит - и я тоже, мама крестится - и я крещусь. Хорошо помню движения рук во время ее молитвы - "моя вина, моя великая вина".

Литва
- Помню, как мама объясняла, что такое рождественская облатка. Мы же не видели, как празднуется Рождество, у мамы не было возможности нам дарить подарки. Но из Литвы приходили письма, где была открыточка, а в ней лежали маленькие облатки. Тогда мама нам говорила: "Дети! Нам Бога пирог прислали!" И мы были так счастливы, что у нас есть "пирог от Бога"! Накрывали стол, и на нем обязательно должно было быть 33 постных блюда - по возрасту Христа. Этому правилу мама всегда четко придерживалась, делая эти блюда практически из ничего. Пекли рогалики из пресного теста, варили кисель, делали винегрет, жарили рыбу.
Впервые я оказалась в католическом храме и увидела литургию только когда мне было 20 лет. В 1978 г. мы с мамой смогли приехать в Литву. Для нее это была первая поездка на родину после того, как в 1946 г. ее арестовали и выслали в Сибирь. Мы приехали туда и первое, что мама сделала, это попросила тетю, чтобы та отвела ее в церковь. Знаете, я без слез не могу вспоминать, как она пришла туда, упала перед священником на колени и сразу стала заказывать панихиды по тем людям, которые умерли в лагерях. Как сейчас помню, она молилась за них и называла всех по именам...
Мы были на этой панихиде, и на меня это такое впечатление произвело! Я вообще впервые была в церкви, а тут к тому же такое: стоит пустой гроб посреди храма, все молятся по-литовски, а я ничего не понимаю. Представляете? Я выросла, но не видела такого никогда. Меня такой ужас охватил, я прямо не знала, куда деваться.
До этого мама часто мне говорила: "Только бы успеть отвезти вас в Литву, пока я жива. Ты тогда увидишь, что такое - верить в Бога". И я, действительно, тогда только увидела и поняла для себя многое. Я, например, впервые увидела, что обычный студент, прежде чем идти на занятия, заходит в церковь. Понимаете? Я видела, что службы нет, а люди заходят в храм, молятся - как хотят, о чем хотят - и идут дальше по своим делам. Я вот об этом мечтаю! Чтобы независимо от того, идет служба или нет, просто иметь возможность в любое время зайти в церковь и помолиться. Это очень сложно передать - то чувство в душе, когда ты хочешь зайти в храм, но не можешь, потому что его нет... Меня это тогда очень тронуло. И когда я приехала домой, то всем своим друзьям рассказывала: "Знаете, какие они - верующие католики!" Я видела, что эта вера - настоящая, не такая, когда человек приходит на Пасху в храм - и все, весь год не ходит.

Магадан
- Потом, когда мы первый раз шли с мамой в католическую церковь в Магадане, я подспудно ожидала чего-то такого, что видела в Литве. Мы узнали случайно, что здесь, в Магадане, есть католический приход. Разузнали, где это, и пришли туда. Вы представляете, я же была в католическом храме в Литве, в настоящем старинном храме! А тут пришла - и даже опешила. Это была просто комнатка. В ней стояла какая-то трибунка, за которой о. Августин вел службу. Я так слушала-слушала... И все ждала чего-то праздничного, торжественного, красивого. Ну, я еще не такая глубоко веровавшая была в то время. Понимаете, росли-то как: дома молимся, в школе не молимся, раз не хочешь молиться - ну и не надо, никто не навязывал. Рождество и Пасха - это, конечно, обязательно, а в остальном... И вот я пришла, ожидая такого убранства, как там, в Литве, звуков органа и прочего - и испытала разочарование.
Пришли домой, а мама мне говорит: "Доченька, надо обязательно сюда ходить. Здесь Бог. Здесь наш священник. Хочешь-не хочешь, а ходить надо." Естественно, я стала и сама ходить, и детей своих приводить.

Лагерь
- "Мы выжили там благодаря Божией воле и нашим молитвам", - говорила мне мама, вспоминая лагерь. Она такие ужасы рассказывала, что и правда, непонятно было, как вообще они выжили. И как умершие под вышками всю зиму лежали, а весной, когда начинало все таять, собаки трупы по кускам растаскивали. И как следователи на допросах издевались, вгоняя иголки под ногти. И как от усталости и голода падали без сил прямо на дороге. Очень тяжело им было. Когда, к примеру, они в швейных мастерских работали, то настолько были обессилены, что не успевали руки убирать из-под швейной машинки и те прямо с тканью под иглу заходили. Швейные машинки в цеху были электрические, включались и выключались только все вместе одним рубильником. И вот пальцы попадут под машинку, та по руке и поехала строчить. Закричат: "Рука попала, рука!". А пока там до конвоя добегут, пока рубильник вырубят - уже все, руки нет. Выживет человек или не выживет - ослабленный, да после такой травмы, никого особенно не интересовало. Его и расстреливать не надо было - вот тебе и исполнение приговора.
Очень много можно перессказывать о том, какие мучения они испытывали. Только вера и спасла. Как-то она рассказала, что до того сильно молилась, что ей приснился Сам Господь. "Вот представляешь, доченька, - говорила она мне, - я так молилась в лагере, чтобы мне Бог смерть послал, что Он мне во сне и явился. Я молилась с утра до вечера. Куда ни пойду, везде молюсь и прошу: "Забери меня, дай мне смерть, чтобы я больше так не мучилась". И вижу ночью сон - является передо мной Господь Бог и говорит: "Прекрати Меня об этом просить. Ты доживешь до глубокой старости". Она этот сон рассказала только лет за пять до смерти.
- В каком возрасте Вы узнали, что она была в лагерях?
- Да сколько себя помню. Мама не скрывала этого. Просто до тех пор, пока я сама не стала что-то понимать, она мне всего не расказывала. А вот когда я начала ей какие-то вопросы об этом задавать, когда сама стала интересоваться, тогда и она начала все это рассказывать. Она ничего не скрывала от нас, считала, что мы должны знать все, как оно есть на самом деле. Говорила: "Вы должны это знать". Но при этом всегда добавляла: "Только нигде об этом не говорите". Все равно она боялась, что это будет как-то наказуемо. Не знаю, хорошо это или плохо, но по тем временам, действительно, так и надо было делать. Я считаю, она была права, когда предупреждала меня: "Ты никому об этом не говори!". Однако хорошо помню ее слова, когда кто-то посоветовал ей никогда не упоминать о лагере вообще - мол, судимость же с тебя сняли, если не признаешься, что была судима, так никто и не узнает. Мама на это ответила: "А что мне с того - признаваться или не признаваться? Вы меня с Родины вывезли, молодость отняли, всю жизнь мою перевернули и теперь хотите, чтобы я молчала?".
У мамы вообще такой характер был - сильный и непокорный. Она из-за своего характера и в холодном карцере чаще других сидела. Бронхит у нее был - это же все оттуда. Рассказывала, что издевались, как хотели. Возьмут, например, разденут донага, одежду заберут "на прожарку" и заставляют женщин раздетыми мыть казармы. Мама говорит: "Я не пойду мыть". Ее за это в карцер. Сидит там, раздетая, в холоде. Если хочешь печку затопить - пожалуйста, иди сама ищи дрова, но как ты голая-то пойдешь. Тут не только физические издевательства были, но и моральные. Очень унижали людей.
Две мамины сестры тоже сидели в лагерях. Но они срок отбывали в Тайшете и потом смогли вернуться в Литву. Маму же довезли до Магадана. И такая у нее обида была - ведь если бы ее оставили в Тайшете, под Иркутском, она смогла бы потом вернуться на Родину. В 1995-1996 гг. из Иркутска в Литву перевозились останки погибших литовцев. Среди тех, кто занимался этим, были и наши родственники. Они прислали нам фотографии перезахоронения в Литве. Мама, когда узнала об этом, рыдала навзрыд. До конца своих дней не могла смириться с тем, что она в Магадане. Все время говорила мне: "Доченька, я не хочу быть похороненой в этой земле! Я хочу быть похороненой в Литве. Если бы я оставалась в Иркутске, я бы тоже смогла вернуться - или живой, или мощи бы мои увезли туда! А из-за того, что я здесь... Боже мой!" Для нее это была трагедия.
- Как же простить этих надзирателей, следователей, всех, кто был виновен в их мучениях и испытаниях?
- Знаете, здесь все очень непросто. Они не то чтобы их не простили... Они, может быть, как раз и смогли им простить. Потому что мама всегда мне говорила: "Смирись". Именно это слово звучало, когда мне хотелось характер свой проявить, высказать возмущение чем-либо. Но вот эта боль их душевная все равно осталась. Они не столько не могут простить, сколько в своей душе испытывают боль. Понимаете, это чувство очень сложно выразить, это - их боль. Они этот груз через всю жизнь пронесли. Это - их горе, но не злоба. Они не были озлоблены и не думали о возмездии...
Я никогда от матери не слышала, чтобы она в адрес кого-нибудь сказала, что, мол, встретился бы он мне, я бы... Наоборот. В поселке, например, бабки поругаются и клянут друг друга. Мама мне сразу говорила при этом: "Доченька! Никогда в жизни никому так не говори. Никогда!" Сейчас, когда есть возможность общаться со священником, читать религиозные книги, я понимаю, что это тоже шло от веры - убеждение, что нельзя никому слать проклятье. А тогда я воспринимала это только как хорошее воспитание и не знала, что это признак глубокой веры.

Свидетельство веры
- Все проверяется временем, в том числе и вера. Мама уже старенькая была, болела, задыхалась, не могла двух шагов пройти без посторонней помощи. Но ведь она в любом состоянии стремилась в церковь!..
Наступает время поста. Она вроде бы соглашается, когда ей говорят о том, что детям и престарелым можно воздержаться от поста, а как только садимся за стол, говорит: "Я не хочу есть, я только что поела". Старалась есть до того, как я с работы приду, чтобы я не видела, что она постится. Доходило о того, что она теряла сознание в автобусе. Она же старенькая, слабенькая... Но все равно постилась.
У мамы сердечная недостаточность была, она несколько инфарктов пережила и тяжелую операцию. Мы с ней за час выходили, чтобы прийти на службу в церковь, а нам вообще-то недалеко было идти. Ходила с трудом. А придет в церковь - лицо сияет. И не скажешь, что тяжело болеет. Как вот на этой фотографии, что в часовне висит. Она за несколько месяцев до ее смерти сделана.
Однажды приходит из церкви домой и говорит: "Всё. Теперь могу умирать. Сегодня отец Майкл мне полностью весь обряд сделал". Ложится и ждет смерти, а смерть не приходит. Это в последний год у нее такое было. Каждое воскресенье она к отцу Майклу подходила, принимала все таинства, а потом говорила: "Всё, доченька, если я и умру - уже не страшно"...
Мама всегда говорила: "Я не хочу умирать внезапно. Так умирают безбожники. Я должна со всеми вами попрощаться". Именно так все и произошло. Она умирала дома. Ничего сделать было невозможно, она неделю лежала и видно было, что силы человека покинули. В последний день она была без сознания. Брат должен был приехать ко мне в 12 дня, а я вижу, что до 12 она не доживет... Вдохи были очень редкими. Я медик, знаю, как это бывает. Брат, как чувствовал, приехал пораньше. И только он пришел, сказал: "Мама, мама! Я здесь" - последний ее вздох, и больше ничего. Представляете, как она ждала его!
Она умерла 15 февраля, в воскресенье, в 11.45 - именно в тот момент, когда весь наш приход стоял на коленях. Это было как прощание и как знамение... Я считаю, что это все тоже шло от веры - то, как она умирала, что вот даже смерть ее - это тоже знак ее веры. Разве не так?

"СВЕТ ЕВАНГЕЛИЯ", №42 (344), 18 ноября 2001 г.

– Сестра Матильда, расскажите, пожалуйста, о том, как праздновалась Пасха в советские времена.
– В Александровке мы жили в землянке. На стене у нас висели две старые иконы: Сердца Марии и Сердца Иисуса, перед которыми мы регулярно молились. В октябре, например, каждый вечер мы читали перед ними розарий. Ну, а как мы тогда справляли Пасху?.. Так же дома молились, пекли куличи.
В 1930 г. моего папу арестовали. В 1937 г. наша семья опять собралась вместе на Украине на маленьком, в 40 домов, хуторе Александровка, где жили одни немцы. Но 25 ноября того же года всех мужчин хутора арестовали и расстреляли.
Однако жизнь продолжалась. Все работали, неплохо зарабатывали. Немецкие колхозы были одними из лучших и процветали. А потом началась война. В 1943 г., как раз на Пасху, нас привезли в Румынию, а оттуда – в Польшу. Осенью 25 ноября мы попали в Германию, а ровно через год, 25 ноября 1945 г., нас вывезли на Урал. Конечно же, никаких куличей мы тогда не пекли. Самое большое, о чем мы тогда мечтали, – это картошка.
– Когда Вы впервые были в Пасху на Мессе?
– На Урале мы около десяти лет жили под комендатурой, а в 1959 г. переехали в Караганду. Здесь я работала на фабрике, где катали валенки, пока в 1972 г. не вышла на пенсию. Долгое время мне все никак не удавалось побывать в Пасху на Мессе. То мне нужно было идти в ночную смену; то приходилось сутками работать, чтобы возместить в 5-кратном размере украденные кем-то валенки, и т.д. На пенсии я часто болела и тоже никак не могла попасть в день Пасхи на Мессу. И только в 1978 г. мне удалось учавствовать в пасхальном богослужении.
– Какие у Вас остались воспоминания о той первой Пасхе?
– Мы праздновали Пасху тайно возле какой-то школы в Майкудуке. А уже при о. Альбинасе мы справляли ее в церкви. Людей было столько, что яблоку было негде упасть. В то же время в Караганде находился о. Хира. Никто не знал, что он епископ, кроме о. Альбинаса. После тюрьмы он долгое время не появлялся в церкви. Но, наконец, однажды пришел. Мы сшили ему митру, орнат, но людям сказали, что он прелат. Так он и был прелатом до самой смерти. Когда его хоронили, православный священник Алексий со второго рудника сказал: “А я и не знал, какой у нас тут был человек”.
– С. Моника, а каковы Ваши воспоминания о Пасхе в период коммунизма?
– Моя первая Пасха была в детстве у меня на родине в Литве. Когда мне исполнилось 10 лет, я приступила к первому причастию. Но так по-настоящему я стала задумываться над своей верой, когда мне было уже 16.
Я много читала. Нашла у бабушки на чердаке старые журналы. Среди них мне особенно понравился журнал “Миссия”. Вскоре я уехала из дома на заработки. Работала я на кухне у священников помощницей кухарки. Я очень была рада, стирала, гладила и т.д. Конечно, каждый день ходила на Мессу. В 1961 г. я познакомилась с
о. Альбинасом, подпольно поступила в монастырь. Самыми счастливыми годами моей жизни был новициат. Его мы проходили в доме с всегда закрытыми окнами в загородном курортном местечке. Я работала санитаркой в больнице, ходила в вечернюю школу. Спали мы в автобусе по дороге в город и домой.
В первый раз я была на Пасхальной Мессе в Кустанае. В Казахстан я приехала в 1970 г. Там купили землянку и переделали ее под церковь. Мессу вел о. Альбинас в 1968 г. Там были наши сестры: Петрокия и Агутия. В 1970 г. приехали я и еще одна сестра. Священнику здесь разрешили работать только временно. Людей было очень много. Через 8 месяцев священника вызвали и сказали: “Нам такой священник не нужен. Мы думали, что будут ходить только бабушки, а у вас столько молодежи. Несмотря на 40-градусный мороз у вас в землянке собирается столько людей”. Тогда он устроился на работу в скорую помощь, а богослужения стали проводиться у нас в доме. У нас в комнате стоял шкаф. Он до сих пор сохранился. Открывались дверки, и там стояли подсвечники. На буфете этого шкафа служилась Месса. После богослужения все убиралось обратно в шкаф, дверцы закрывались, и проверяющие ни разу не догадались, что в шкафу что-то есть. Люди приходили ночью. И так было до приезда о. Александра Беня. Ему разрешили работать в той землянке.
– Сколько приходило людей?
– Около двадцати человек. О Мессе говорили только самым близким, потому что все было тайным. Грозила тюрьма. Однажды, как раз на Пасху я приехала в Караганду. Людей в доме было много. Мессу служил о. Альбинас. Он работал шофером в тубдиспансере. А в выходные по ночам служил тайно Мессы. Ездил по всему Советскому Союзу. Священник всю ночь исповедовал, крестил и венчал. Утром он сразу же уезжал, опасаясь ареста.
Вторая встреча с ним была в 1974 г. Я проводила его в аэропорт, чтобы он улетел в Караганду. Вдруг объявили, что самолет задерживается. А потом его просто сняли с рейса. Когда он уже шел на посадку, к нему подошла милиция: “Пройдемте...”. Его завели в какую-то комнатку. Открыли его чемоданчик, в котором он возил орнат, крест и все необходимое для Мессы. Раскидали вещи, гостии, кричали на него, составили акт, а самолет все задерживали. В конце концов его отпустили, но лететь запретили. Он потом “воевал”, чтобы ему вернули деньги за билет. Какую-то часть ему вернули, но карагандинцы остались без Пасхального богослужения.
После этого случая ему стало вообще невозможно работать в Кустанае. За ним постоянно ходили по два кгбэшника. Несколько раз обыскивали его дом. Перерывали книги. Как раз в то время в Кустанае тайно готовились два семинариста. И они хотели найти именно их. Но так ничего и не смогли сделать. А те два семинариста сейчас оба служат священниками в Литве.
И как раз тогда нам позвонила одна литовская семья из Караганды. Они сказали, что навсегда переезжают в Литву и хотят оставить священнику свой дом со всей обстановкой. И мы решили переехать в Караганду и поселились в доме по ул. Сейфулина, 40. Этот дом стоит до сих пор. Потом уезжала еще одна литовская семья, жившая слева от нас, и мы купили их дом. Там был новициат черных евхаристок. А еще позднее купили дом справа, там уже был новициат для младших. Затем эти дома соединили коридорами с центральным домом, и так монахини ходили на Мессу. В тех домах жили и мы.
После переезда сюда мы с трудом прописались. КГБ из Кустаная сообщило об о. Альбинасе сюда. Прописку мы получили только чудом. Я сама пошла с паспортами в паспортный стол. Паспортов было пять. Его паспорт я положила посередине. Проверили-прочитали первый, взяли второй. А третий работница стола просто бросила к двум первым: мол, надоело. Поставили всем печати. Сестры в это время молились дома, я сама дрожала. А у отца потом спрашивали: “Ну и как ты сумел прописаться?!”. А он отвечал: “Просто прописался, и все”. Он устроился работать в скорую помощь.
А тем временем люди здесь в Караганде постоянно просили власти разрешить открыть приход. Наконец, им велели искать священника. Католики сразу же обратились к о. Альбинасу и стали регистрировать приход. И здесь тоже произошло чудо. В 1977 г. группа немцев поехала в Литву на празднование 50-летия смерти Георгия Матулайтиса, чтобы помолиться у его гроба о том, чтобы разрешили открыть приход. Это было 27 января, а 28-го в Москве открылся съезд КПСС, после которого мы это разрешение получили. Мы считаем, что это было чудо. А в следующем году произошло второе чудо. О. Альбинасу все это время не давали разрешения работать как священнику. И 27 января 1978 г. ему дали, наконец, это разрешение.
Получив разрешение, мы купили одну землянку там, где сейчас находится церковь. Потом долгое время уговаривали соседей продать вторую землянку. В конце концов, они согласились, и тогда мы уже перешли в нее. Это было вечером в 7 часов. Все пришли на эту Мессу со слезами. После Мессы все заметили какой-то ореол, радугу над этой землянкой.
На Пасху снег как раз таял, везде была грязь, и мы расстелили вокруг землянки брезент, чтобы могла пройти процессия. Процессия была первая, и все еще боялись идти. Крест нести согласился только один мальчик. Это был Николай Мессмер. Люди плакали. Цветов не кидали. Балдахина не было.
– Нас часто спрашивают, что готовить на Пасху. Что готовите обычно вы?
– Как обычно: пасхальные яйца, куличи, агнца.

– С. Клара, скажите, как здесь в Караганде праздновали Пасху в период гонений?
– Моя семья переехала в Караганду в 1957 г. Верующие здесь тогда собирались на молитву по частным домам ночами, чтобы никто не узнал, или молились на кладбищах, чтобы не вызывать подозрений: если что, то просто родственники пришли помянуть умершего. В основном приходили, конечно же, люди взрослые и пожилые, хотя немало было и детей. Среди взрослых также больше было женщин. При Советах священников у нас долгое время не было, так что приходилось обходиться без них. В Страстную Пятницу, например, верующие сами читали молитву крестного пути, хорошие книги о Страстях Христовых, устанавливали небольшой алтарь и зажигали свечи.
В 1957 г. мы с отцом отправились на Пасху в один из таких домов. Люди пели пасхальные песни, многие принесли с собой старинные книжки. Т.е. праздновали, как могли. Мне тогда было 32 года. На работе все, конечно, знали, что я верующая, всегда меня расспрашивали. Мне казалось, что своей веры скрывать нельзя. Но самое главное, мы боялись выдать священников, которые приезжали к нам издалека.
Некоторые священники, узнав, что в Караганде много верующих, стали негласно приезжать к нам. Мне особенно запомнилась та Пасха, на которую к нам впервые приехал о. Альбинас Думбляускас. Это было в 1972 или 1973 г., точно уже не помню. Встречались мы тогда в большом доме Амалии Кесслер. Священник заранее предупредил ее о своем приезде, и в назначенный день все уже было готово, собрались люди и стали ждать о. Альбинаса. Он приехал далеко заполночь, отслужил Мессу, выставил св. Дары и даже провел процессию. Конечно, было тогда нелегко. В доме было так тесно, что нельзя было даже встать на колени. Люди буквально обливались потом от духоты и были мокрые, как рыбка в воде. Но почти все исповедались, причастились, а во время процессии многие плакали. А утром, чуть свет, все разошлись.
Иногда о таких наших собраниях узнавали власти, но хозяева говорили, что у них были поминки или еще что-нибудь в этом роде, и в органах успокаивались: ведь за покойников всегда разрешали молиться.
У нас тут тогда была одна глубоко верующая женщина – Гертруда Детцель. Она как могла заменяла нам священника: венчала, крестила, отпевала. На наших собраниях она читала нам Евангелие и объясняла, если что-то кому-то было непонятно, она учила основам веры детей. Гертруда всегда говорила нам: “Дорогие люди, надо молиться, чтобы Бог дал нам священника. Вот увидите, молитва приносит очень много благодатей. У нас будет священник, только молитесь и с терпением просите Бога об этом”. Говорила нам: “Молитесь, и будет у вас и священник, и церковь”. И, действительно, через несколько лет после ее смерти (в 1971 г.) у нас появилась церковь, и стали постоянно работать священники. Надо молиться, чтобы Гертруду провозгласили блаженной. Она так много сделала для людей. Царствие ей Небесное.
– А когда впервые сюда приехал о. Альбинас?
– Это было в 1962 г. Тогда на Пасху он приехал в Сарань. Войдя в дом, он увидел детей и сказал: “Из этого дома будет священник”. И, правда, среди этих детей был будущий священник Иосиф Шмидтляйн; ему тогда было всего два года. О. Альбинас, остановшившись в Сарани, приезжал и сюда, в Караганду. Еще и сестер с собой привез. А потом в 1977 г. нам разрешили построить церковь. Это разрешение мы получили из Москвы 19 марта, поэтому и новую церковь было решено посвятить св. Иосифу. Сколько людей тогда работали на стройке: и пенсионеры, и совсем уже старые люди, и больные... Купили старые дома, разобрали их на кирпичи и из них строили церковь. Уже осенью был готов фундамент. И когда о. епископ Александр Хира освящал фундамент, все плакали. А когда он сказал: “Богу посвящаем фундамент первой католической церкви. Не водой мы освящаем его, но своими слезами”.
– С. Серафина, а какие у Вас остались воспоминания о праздновании Пасхи во времена преследований?
– В одной деревне верующие, когда собирались на Пасху, приносили с собой куличи и крашенные яйца и ставили их на чердак, а сами молились внизу в надежде, что хоть один священник в мире благословит в этот момент пасхальную пищу. А потом ели все это, веря, что эта пища освящена. Моя семья жила в одной деревне в Кустанайской области. На молитву мы ходили в дом двух пожилых людей. Они приглашали к себе домой верующих, и мы с родителями ходили к ним каждое воскресенье. Молитвы вела бабушка-хозяйка.
– А когда Вы впервые встретили священника?
– Первым священником в моей жизни был о. Владислав Буковинский. Мы тогда уже жили в Сарани, и к нам приехал один человек из Караганды и сказал, что в Майкудуке есть священник, и можно поехать к нему исповедаться. Это было около 1954-55 гг.
Позже, не помню точно, в каком году, в Сарани появился священник Франц Адамайтис. Но он проработал у нас недолго: всего год или два, а потом его опять посадили. После его ареста наша бабушка каждое воскресенье ездила сюда в Майкудук. А у меня тогда дети были маленькие, а ехать было слишком далеко, поэтому я редко тогда бывала в церкви. А уже с 1962 г. к нам стал приезжать о. Альбинас.
– С. Клара, расскажите, пожалуйста, о Вашей первой встрече со священником.
– Наши родители часто рассказывали нам о священниках, работавших для верующих . И нам детям всегда так хотелось увидеть священника, но долгое время у нас не было такой возможности. Первыми священниками, которых я увидела, были о. Александр Штауб и о. Штефан (греко-католик), у которого я впервые исповедовалась и причастилась. Тогда это не было так торжественно, как сейчас. Патер Штауб, хоть и был старенький (в то время ему было около 90 лет), но служил тайком Мессы здесь в Майкудуке. Только дети побаивались его из-за его строгости и мало ходили к нему, а он иногда даже плакал от этого. Я ему как-то сказала: “Патер, дорогой, я приду к Вам и еще приведу детей”. Он так обрадовался, когда мы в следующий раз пришли к нему. О. А. Штауб жил в маленьком домике, в котором была комнатка, где хранились Пресвятые Дары, там я часто причащалась.
Хочу еще рассказать об о. Владиславе Буковинском. Это было в 1954 г. Верующие тогда встречались на кладбище, а по пути туда и обратно молились по четкам розария. О. Буковинский как раз только вышел на свободу. Обросший, в телогрейке и рабочих ботинках он некоторое время шел за ними и наблюдал издалека. Как он сам рассказывал потом, он слышал, что где-то здесь в поселке есть верующие. И увидев эту группу, он подумал: “Если они сейчас будут молиться “Радуйся, Мария”, значит, это мои”. Они подходили все ближе и ближе к нему. Он поздоровался и сказал: “Я – католический священник”. И все заплакали. А тетя Марьяна Беккер, которая когда-то помогала священнику, сказала: “Патер, я возьму Вас к себе. У меня еще есть книжки старинные и священнические облачения”. Он очень обрадовался и поселился у тети Марьяны. Сразу достали книжки, одели его в облачения, и он стал служить Мессу. Так он начал работать в Майкудуке, а уже позднее его стали приглашать и в другие районы Караганды.
Особенно о. Владислав любил молодёжь. Всегда собирал ее вокруг себя. Он считал очень важным, чтобы молодежь знала о вере. На исповедь люди к нему съезжались отовсюду. Однажды мне позвонила из Целинограда моя сестра Роза и спросила, правда ли у нас в Майкудуке есть священник и у него можно исповедаться. Я сказала, что это правда, и тогда она приехала в Караганду. Я повела ее к о. Буковинскому. Всю ночь мы стояли в очереди, а когда вошли к нему в комнату, я сказала: “Дорогой патер, моя сестра давно не исповедалась: вот уже много лет”. А он на это ответил: “А может, сначала Вы?”. Я стала отказываться, чтобы не задерживать людей, приехавших издалека, но потом все же согласилась. А он тогда не спал несколько ночей, чтобы исповедовать всех желающих.
– С. Клара, сейчас мы живем в условиях религиозной свободы. Что Вы хотели бы пожелать казахстанским верующим на приближающийся праздник Пасхи?
– Прежде всего, я хотела бы пожелать укрепления в вере – это самое главное. Я вам еще расскажу. Мы жили 15 лет на севере под комендатурой. Когда ее сняли, отец поехал к родственникам, чтобы посмотреть, куда было бы лучше переехать. Вернувшись, он сказал: “Везде можно жить, но в Караганде – вера”. И мы решили поехать туда, где вера. Это было наше самое первое желание. В 1956 г. сняли комендатуру, а 1957 г. мы уже приехали сюда.
– Значит, родители решили перехать в Караганду именно потому, что здесь было много верующих?
– Да, это было наше самое горячее желание. Нам писали письма: “Караганда – это второй Рим”. Здесь были священники, которые тайно служили людям. Майкудук всегда был благословенным местом. А нам ничего больше и не нужно было. Так что я желаю, чтобы люди сохраняли веру.
– Мы переживаем сейчас Год Евхаристии. В вашей конгрегации сестер-евхаристок предусмотрено ли что-то особенное на этот год?
– Мы молимся о тех, кто еще не понимает Евхаристии, чтобы они поняли самое главное: Иисус пребывает в Евхаристии. Как, помню, в детстве сказала одна моя подружка: “У Него домик тут в церкви”.
– Что Вы почувствовали, когда узнали, что Ваш сын решил стать священником?
– Я очень обрадовалась.
– Когда он впервые сказал Вам о своем решении?
– Он был такой скрытный, что ничего мне не сказал. Я узнала об этом от других.
– Кто направил его на этот путь?
– О. Альбинас. Он занимался здесь подготовкой будущих священников. Воспитанников у него было много: Иосиф Шмидтляйн, Николай, Иероним, Отто и Иосиф Мессмеры, Антон Бергер, Александр и Иоганнес Канны. Будущий о. Виктор еще маленьким приезжал с родителями в церковь и молился розарием. По словам его мамы, дома он, играя, “служил Мессы”. А Лина, его сестра, была у него “министрантом”. А еще я помню, как будущий о. Александр Канн сказал однажды своей матери: “Мама, я не прошу у Вас денег ни на мороженое, ни на кино, но 11 рублей в месяц на дорогу в Караганду на воскресную Мессу дайте мне, пожалуйста”.
– С. Серафина, что бы Вы хотели пожелать католикам в светлое торжество Пасхи?
– Чтобы верили и молились, особенно о душах в Чистилище.
– Скажите, а что Вы обычно готовите на Пасху?
– Мы печем “кухе”, рулеты, красим яйца. Для начинки рулетов наша мама заранее сушила сахарную свеклу и тыкву. Что касается яиц, то в годы моей молодости не было таких красителей, как сейчас. Поэтому мы собирали траву исламку и в ее отваре красили яички. Цвет получался темно или светло коричневый в зависимости от того, как долго продержать яйца в отваре.
Насчет “кухе”, я могу показать вам листочек, на котором рецепт “кухе” написала собственной рукой сама с. Гертруда. “Кухе” обязательно нужно печь в эмалированной посуде, потому что в ней оно лучше пропекается. Тесто нужно замесить, вложить в форму, примерно до одной трети посуды, а потом, когда оно поднимется до краев, поставить его в разогретую духовку. Готовое “кухе” нужно смазать взбитым с сахаром яичным белком, чтобы на нем лучше держалась посыпка. Посыпку же мы делаем из топленного и свежего масла, муки, сахара и ванилина.

Я вспоминаю, как во время загородной поездки бессмысленно погиб один из старшеклассников, учившийся в школе, принадлежащей нашей конгрегации на Филиппинах. Молодой человек вместе с одноклассниками возвращался на пикапе с курорта. Когда он ехал по ухабистой дороге, то потерял управление и машина свалилась в глубокий овраг. Его друзья смогли вовремя выпрыгнуть, но сам он оказался в смертельной ловушке потому, что был пристегнут ремнем безопасности к креслу водителя. Его отец в отчаянии рыдал: "Помогите мне кто-нибудь постигнуть Волю Божию, потому что сам я не в состоянии. Я всегда был честным человеком. Я всегда помогал Церкви. Почему же Бог допустил такое несчастье?"
Печальный пример из жизни неудачливой женщины и трагедия безутешного отца отражают самую суть проблемы, вечной, как мир: почему хорошие люди вместо того, чтобы получить награду за искреннюю веру и служение Богу, должны страдать? Многие недоумевают, видя, что их соседи, которым всегда были безразличны и Бог, и Церковь, процветают, в то время как добрые и богобоязненные влачат жалкое существование, преодолевая бесконечные испытания. Иов тоже задавал себе этот вопрос, когда молния поразила его овец и слуг, враги угнали верблюдов, а его семеро сыновей и три дочери погибли из-за ураганного ветра, обрушившего дом, в котором они пировали. Но это было еще не все. Сатана поразил Иова "проказою лютою от подошвы ноги его по самое темя его" (Иов 2, 7). Сварливая жена уговаривала Иова ответить Богу богохульством. Однако он сказал ей: "Ты говоришь как одна из безумных; неужели доброе мы будем принимать от Бога, а злого не будем принимать?" (Иов 2, 10). "Друзья" пытались убедить его, что он, наверное, оскорбил Бога и навлек тем самым на себя гнев и кару Божию (так же часто рассуждаем и мы, оказавшись перед лицом испытаний). Иов испытал свою совесть, но не нашел на ней ни одного пятна. А так как его "несправедливые" страдания продолжались, то он вскричал: "Дни скорби объяли меня". (Иов 30, 16). Однако его неоскудевающая вера и терпение были в конце концов вознаграждены. Все, что он потерял, было возвращено ему в двукратном размере, чаша его была снова переполнена, а его дети чудесным образом были возвращены к жизни.
История Иова учит, что благочестивая жизнь - это не гарантия того, что вас минуют лихие беды. Иисус тоже сталкивался с человеческим страданием, проявлявшимся во всевозможных формах. Мы читаем в Евангелии, что Он исцелял людей от различных напастей: от одержимости нечистым духом до простой горячки, какой болела теща апостола Петра. Иисус тоже познал горечь страданий, но не воспользовался Своим могуществом, чтобы избежать несчастья. Страдание, учил Христос, - участь любого человека, это не проблема, которую нужно решать, а тайна, которой необходимо жить.